  |
  |
            |
    |
||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
Алла ДЕМИДОВА: "Моя свобода - право отказа"
Уже в пятилетнем возрасте, отвечая на вопрос: «Девочка, кем бы ты хотела стать?», – Алла Демидова говорила: «Великой актрисой». Так оно и случилось. Народная артистка России (1984), лауреат Государственной премии СССР (1977), премии Президента России (2001), премии имени К. С. Станиславского (1993), а также многих других наград в области театрального искусства и кино. Ей нет равных в изображении интеллектуальной рефлексии и духовной одержимости. Женщина тонкого вкуса и выдающихся умственных способностей слыла главным идеологом Таганки. «Ум артисту мешает», – ворчат режиссеры. Алла Сергеевна в ответ надменно улыбается тонкими губами, а в глазах – ледяное спокойствие Снежной королевы. Любит играть поступок, судьбу, обожает подтексты. Ей интересен процесс рождения мысли. Не замешана ни в скандалах, ни в конфликтах, даже в лихую годину раскола Таганки она поддержала Мастера, но все равно осталась над схваткой, успев вовремя изобрести свой автономный театр с заглавной буквы А. Одной из самых популярных киноактрис Демидова стала в 70–80-е. Среди ролей: Мария Спиридонова («Шестое июля», 1968), Леся Украинка («Иду к тебе», 1972), Аркадина («Чайка», 1972), Лизавета Павловна («Зеркало», 1974), Герцогиня Мальборо («Стакан воды», 1979), Елена Протасова («Дети солнца», 1985)…
Демидова – это стиль. Никогда не бывает некрасивой. Ее позы и порывы эффектны. Партнерам с ней трудно: они всегда уступают ей по части ярких проявлений, меркнут на фоне ее мощного энергетического заряда. В репертуаре актрисы много стихов (в том числе под аккомпанемент симфонического оркестра), которые она превращает в психологические экзерсисы, выжимая из них эмоции как воду и оставляя только смысл.
Мы столкнулись с нею случайно на ступеньках лестницы, ведущей от гостиницы «Жемчужина» к Зимнему театру, незадолго до «звездной дорожки». Алла Сергеевна в роскошном черном платье стояла в компании коллег, ожидая праздничного действа, посвященного открытию «Кинотавра». Договориться о беседе удалось довольно быстро. «Только звоните после полудня», – сразу предупредила Алла Сергеевна. Ура-ура! Оказывается, грозная и неприступная «герцогиня Мальборо» к журналистам относится толерантно…
НОВЫЕ ЛИЦА
– Насколько созвучны вашей душе – душе мудрого человековеда – быстро меняющаяся атмосфера Сочинского фестиваля и новые фильмы с их новыми фантомами?
– Вопрос скорее философский, нежели для интервью. Однако когда говорят о разнице поколений и новых временных витках, на мой взгляд, торопятся с выводами. Сегодня «Кинотавр» – фестиваль молодых и для молодых. Это очень хорошо и для людей моего поколения: есть возможность познакомиться с теми, кто приходит нам на смену. Я могу не видеть фильмов какого-то режиссера, но встретиться здесь с ним лично. Этого порою достаточно. Люди, в общем-то, прозрачны. Живая реакция подчас может сказать даже больше, чем творческая маска, за которой скрывается человек. Впрочем, ценить это я начала относительно недавно. Раньше никуда не ездила.
– Почему?
– Много работала, жалко было времени. В результате – много талантливых и гениальных людей проходило мимо меня, погруженной в свои заботы и в свою судьбу.
– И вот судьба сама привела вас на «перекресток» линий жизни. Кто-то обратил на себя ваше внимание?
– Да, мне понравился актер, сыгравший главную роль в фильме Михаила Калатозишвили «Дикое поле». У Олега Долина очень хорошие и добрые глаза. Холуйская актерская профессия не успела наложить отпечаток комплекса неполноценности на его лицо и его реакции. Реакции светлого, искреннего человека.
Много, конечно, здесь «пены» или «муры». Но, как говорил Вознесенский, «какое время на дворе – таков Мессия!» Это их время, это их суетный стиль: надо успеть занять место в какой-либо нише. Вот и торопятся, толкаются, что естественно. Такое бывает в постэкспрессионизме. Ни новых идей, ни новых форм – только новые лица...
– …И интонации?
– Нет, новая интонация дорогого стоит. До нее им еще далеко. Актерские образы сродни рисункам на песке, а точнее в воздухе. Они тают как дым, оставляя после себя в людской памяти или миф, или интонацию и жест. Пока нет ни того, ни другого. Но наблюдать за опытами и экспериментами весьма интересно.
ВИД «СБОКУ»
– Вы окунаетесь в бурную реку событий «Кинотавра» в третий раз. Успело ли восходяще-заходящее солнце (новая эмблема фестиваля) хоть немного прогреть «воду» его новейшей истории? Согласны ли с теми, кто утверждает, что времена Рудинштейна – «золотой век» душевной теплоты?
– Раньше из десяти участников я знала семерых. Сейчас из пятидесяти дай Бог идентифицировать двоих. И то – моих ровесников. Мы как бы на обочине, а в центре – новые хозяева жизни. Но с обочины лучше видно. Я люблю эту позицию и всегда придерживалась ее в театре. Даже когда прихожу смотреть кинофильм или спектакль, предпочитаю садиться сбоку. Такой ракурс позволяет смотреть на происходящее несколько отстраненно, не завешивая разворачивающееся действие иллюзорной пеленой.
– И что же вы видите на Сочинском кинофестивале?
– Тусовку, которая мне в принципе нравится. Здесь я бы выделила три возрастных слоя. Первый – дети до 15 лет со своими словечками и фразочками, со своей шуровней, стоящей выше наставлений пап и мам. Второй слой чем-то напоминает первый – молодые актеры, режиссеры, продюсеры с их гонкой за праздником жизни, стремлением успеть на все презентации, просмотры, концерты. И, наконец, третий слой – эдакие неторопливые акулы (Говорухин, Соловьев, Митта, Тодоровский, Абдрашитов, Шукшина, Скобцева…). Причем представители каждого из этих слоев держатся обособленно, на некотором расстоянии друг от друга. То есть можно констатировать у одних отсутствие опыта будущего, но одновременно наличие у других опыта прошлого. Мы давно прошли через все это и в отличие от молодых знаем о них практически все.
– Действительно, так называемую «войну поколений» можно свести к проблеме жизненного опыта, который или есть, или нет. С высоты вашего опыта как оцениваете процессы, происходящие в олимпийском Сочи и преображающие облик курорта?
– Я люблю ездить в места, мало меняющиеся. К знакомым деревьям и кустам, к знакомым девочкам в кафе…
– Поэтому с детства отдаете предпочтение Ялте?
– Да. Но сейчас даже боюсь туда ехать. Отказалась от очередной поездки не далее как нынешней весной. Меняющийся облик Сочи, на мой взгляд, к искусству прямого отношения не имеет. Скорее, к бытовой стороне нашей жизни. А искусство – сфера констант и аксиом, где господствуют вечные темы любви, ненависти, зависти, предательства. Отсюда и желание играть в древнегреческих трагедиях.
Тут как-то одна девочка в своей статье удивлялась: как это Алла Сергеевна «через себя пропускает» переживания Электры? Маму свою что ли хочет убить? А Медея?! Она расправляется с собственными детьми! Увы, проявления человеческой души на протяжении всей истории цивилизации неизменны. Меняются лишь форма и средства выражения… Вот вместо трехэтажного дома построят небоскреб. Но лично мне в трехэтажном доме жить было бы комфортнее, спокойнее. Думаю, наша душа не поспевает за прогрессом. Отсюда и конфликт с его внешними проявлениями.
УСПЕХ И СЛАВА
Этим же могу объяснить и ностальгию по детству «Кинотавра», по тем отношениям, по тем кинозвездам. Но есть новые «светила», искусственно выведенные за счет миллионных затрат на рекламные кампании. Мы как-то с Иннокентием Михайловичем Смоктуновским выводили формулу успеха и славы. Он считал, что успех – это когда заметили твою роль и все об этом говорят. Как, например, его князя Мышкина. А слава – это когда никто не знает, что ты сделал, но все знают твою фамилию. Сейчас славы добиться легче, потому что достаточно бросить деньги в рекламу. А успеха добиться труднее. Для него надо сделать что-то очень качественное.
– К числу новых звезд сегодня причисляют и режиссера Кирилла Серебренникова, с которым, знаю, вас связывают теплые творческие отношения. Не так ли?
– Не могу сказать, что я его «открыла», но когда на телеканале «Культура» в цикле литературных программ мне предложили прочитать «Темные аллеи» Бунина, мой выбор остановился на Серебренникове, тогда мало кому известном. Он в Ростове-на-Дону учился вместе с дочерью Анатолия Васильева, рекомендовавшего мне Кирилла как талантливого режиссера. Я посмотрела видеокассету с его ростовским спектаклем и получила большое удовольствие. А потом предложила Серебренникова телевизионщикам. В итоге – 30-серийный телепроект. Кирилл, проживая в Ростове, зацепился за Москву только благодаря своей работоспособности. Он приглашал меня в свои первые фильмы, но я отказывалась, так как не очень хочу сниматься. Однако недавно мы показали наш совместный проект: моноспектакль по «Демону» Лермонтова.
«Я И… БОГ»
– Вы однажды сказали, что как актриса реализовали себя процентов на 40. Что нужно, чтобы достичь 100-процентной реализации?
– Нужен свой режиссер, выбирающий для тебя репертуар, партнеров. Роль во мне «зреет» долго, а тот же Любимов всегда ориентировался на быстрый результат. Ему лучше работать с молодыми: их юной, локальной энергией. Локальный выброс энергии Любимову ближе, чем долгая психологическая разработка образа. Сколько талантливых людей приходило на «Таганку» и сколько уходило, чтобы сохранить себя! Любшин, Эйбоженко, Калягин...
– Иными словами, ваше сценическое одиночество и тягу к моноспектаклям можно назвать вынужденными?
– Немирович-Данченко как-то сказал, что театр – коврик, на котором один актер и перед ним – один зритель. И какой он, этот театр, хороший или плохой, – зависит от этих двух составляющих. Зрительный зал – более важный партнер, чем актер, с которым ты играешь. И тогда я решила играть одна, по вертикали: я и... Бог.
В «Отце Сергии» герой произносит монолог перед гробом: «Для чего рождается человек? Чтобы родиться и умереть? Это глупо». Значит, надо готовиться к другой жизни. К просветлению своей души (довольно странный орган, хотя мы сейчас даже знаем, где он находится – около гипофиза). А есть ли жизнь там, за Пределом?.. По-моему, есть. Возьмите эмбрион, живущий в утробе матери. Руки-ноги ему в чреве не нужны, но они у него есть. Необходимость в них появляется, когда он умирает для той жизни и рождается для новой. Так и с душой. То, что мы под ней подразумеваем, нам как бы и без надобности для размножения, общения, выживаемости. Значит, душа дана для другой жизни!
– А что остается в этой – плыть по волнам судьбы?
– Лично для меня единственная свобода – право отказа. Никогда и ничего не «выбивала». У меня нет бойцовских качеств, тщеславия и честолюбия.
– Но ведь тщеславие и честолюбие – это «дрожжи» для вашей профессии!
– Мне совершенно все равно, что обо мне пишут и как ко мне относится зритель. Узнают или не узнают меня на улице – безразлично. И к публике в театре я, откровенно говоря, особой симпатии не испытываю. Немедленно вступаю с ней в борьбу, которая мне нравится: благодаря ей появляется несвойственная мне энергия и возникает «поле натяжения» – другая реальность. Однажды играла Медею, а у меня были адские боли. Гримировалась, скрючившись перед зеркалом. Но стоило выйти на сцену, как боль исчезала. И возвращалась, едва смывался грим. Лишь потом поняла, почему так происходило: болело у меня – не у Медеи.
«УМНЯГА»
– Судьба подарила вам очень много встреч с талантливыми людьми: Стрелер, Судзуки, Метез, Терзопулос, Любимов, Эфрос…
– …Это в театре, а в кино – и Авербах, и Шепитько, и Тарковский, и многие другие. Правда, очень многих фильмов, в которых снималась, просто не видела – было уже неинтересно. А то, что интересовало меня, к сожалению, не всегда находило свое воплощение в жизни. В начале 1970-х годов пыталась «протащить» на телеэкран образ интеллигентной женщины, а не фабричной девчонки, каких тогда было много. Эту тему быстро закрыли. Помню, мы с друзьями Илюшей Авербахом и Наташей Рязанцевой сочиняли сценарий, предварительно назвав его «Умняга». Как правило, путь такой женщины заканчивается одиночеством и разными комплексами. Мы хотели вскрыть вот эту психологическую драму «умняги», но сценарий не приняли..
– Считается, что актеру полезно гуманитарное образование. Каково вам с техническим?
– Это только кажется, что экономический факультет МГУ связан с математикой, точным учетом… Политэкономия – наука о динамике общества, о циклах его развития, о механизмах перемен. Политэкономия дала мне очень многое. Например, четкое и антимарксистское понимание, что великие общественные сдвиги происходят не по экономическим или производственным, а по иррациональным причинам. И не зависят ни от материальных факторов, ни от человеческой воли.
– Соответствует ли действительности легенда о вашем аристократическом происхождении?
– Легенда есть, но я ничего не знаю достоверно. Отца посадили в 32-м. Когда вернулся, родилась я. В 41-м он ушел на фронт и в 44-м погиб. Помню, как иду к нему, делаю первые шаги. И хотя мне был всего год, воспоминания совершенно отчетливые. Наверное, папа очень меня любил, радовался, что дочь спешит к нему, а мне хотелось показать, как я хожу. Еще помню, как меня охватывает чувство восторга, когда обнимаю его, и мы вместе скатываемся с горы на лыжах…
НЕНОРМАТИВНАЯ ЛЕКСИКА
– Алла Сергеевна, как относитесь к ставшему почти цензурным мату? Вспомните хотя бы «Изображая жертву» Серебренникова…
– Как отношусь? Теперь – спокойно. Хотя однажды на «Таганке» во время «Гамлета», где Вениамин Смехов играл Клавдия, а я Гертруду, мой партнер запутался в моем шлейфе и выругался. Пусть это услышала только я, но тут же на сцене дала ему оплеуху. Сегодня оплеухи уже не даю, хотя и нельзя сказать, что привыкла. Слишком многим зрителям мат нравится. А то, что он не нравится мне... Что поделать?
– Писать книги! Как пришло в вашу жизнь это увлечение?
– Случайно. Как и любой актер, я ленива. Никогда в жизни не стала бы ничего делать сама. Лучше лежать на диване, читать книжки и слушать музыку. Но появились заказы. Издательство «Искусство» решило издать серию книг о разных творческих профессиях. Первую книжку написал Андрон Кончаловский, вторую – об актерской профессии – написала я, а третья была заказана Андрею Тарковскому. Но он тогда остался за границей, и этот проект закрыли.
После смерти Володи Высоцкого в «Советской России» опубликовали мою статью о нем, а через какое-то время издатели заказали книжку о Высоцком. Так я стала писать о театре. Мы очень часто со Смоктуновским вместе снимались, но в кадре никогда не сталкивались. В телеспектакле «Дети солнца» по Гамсуну мы должны были вместе играть. Но, как только встретились, сразу стали ссориться. Он жаловался на мою таганскую скороговорку. Тогда я стала провоцировать его на скандалы, чтобы интереснее было за ним записывать. Он называл себя гением. «А скажите, Иннокентий Михайлович, вы считаете себя гением?» – «Да, конечно!» – «Но как же можно так говорить?» – «А кто еще сыграл и Гамлета, и Иудушку Головлева, и Мышкина?..» И я издала маленькую книжечку, которую так и назвала: «А скажите, Иннокентий Михайлович...» Мы к тому же были с ним соседями по даче. Он, правда, редко приезжал туда, поскольку много работал. Я думаю, что работой он и надорвал свое сердце.
ЖИЗНЬ ВНЕ СЦЕНЫ
– Над чем работаете сейчас?
– Недавно в «Вагриусе» в цикле «Мой ХХ век» вышла моя новая книжка. А сейчас я готовлю к изданию еще одну под условным названием «Письма к Тому». Том – мой друг, профессор Гарвардского университета. Как-то так случилось, что я перестала ездить в Бостон, и наше общение перешло в эпистолярное русло. Писала ему во время зарубежных гастролей «Таганки», когда у меня было много времени, которое тратила не на дневники. И этих писем с 1982 года накопилось немало. Том прислал мне их на мой e-mail. Так и возникла идея создать своеобразный «гастрольный дневник». Я, видимо, попала не в свою профессию. Все мои качества не для актерства. Мне больше нравится писать книжки, разговаривать с умными людьми, что-то анализировать...
– И сварить борщ для вас – проблема?
– К сожалению. Я давно не занимаюсь бытом. Вне сцены моя жизнь складывается весьма проблемно. Не запоминаю номера телефонов, имена. Ничего не понимаю в технике. На даче, скажем, муж составил для меня записку: как включить телевизор…
Я за разделение труда! Кому-то надо варить борщи, кому-то – писать книги, кому-то – сниматься в кино. Главное – комфорт души!
Завидую людям открытым, свободно чувствующим себя в любых компаниях. Как и многие актеры, я человек стеснительный. Большое количество людей приводит меня в состояние дискомфорта. Боюсь толпы и никогда не войду в троллейбус, где много народу. Если не хватит денег на такси или если моя машина сломалась, лучше пройду пешком пол-Москвы.
– А если много людей в магазине?
– Лучше буду голодать или пойду за покупками ночью. Помню чей-то разговор с Галиной Улановой о том, кто ходит для нее в магазин. «Да никто не ходит, – ответила она. – Куплю печенья в служебном буфете, и мне хватит».
Смоктуновский говорил, что, перед тем как выйти на сцену, необходимо очиститься не только душевно, но и физиологически. И он абсолютно прав. Обедать перед спектаклем нельзя. Это сразу будет видно. Физические удовольствия не имеют отношения к искусству. Поэтому надо быть аскетом. Моя дорога – аскетизм... Виктор ДОБРОВ
Другие материалы этой рубрики:
|
|
|||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
|
|
||||||||||||
|
|
||||||||||||
